Айртон глазами Рона Денниса. Вступление.

«Я не хочу говорить о том, что связано с аварией Айртона, или о том, что касается последовавшего за этим расследования, или о компании Williams, и о ком-то из их людей», — такие правила Рон Деннис установил перед началом разговора накануне ГП Бахрейна, на котором присутствовали несколько журналистов. Разговор был посвящен Айртону Сенне.

Вступление

Я не думаю, что Айртон мог бы изменить что-либо из того, что произошло. Он потерял жизнь делая то, чему были посвящены все его устремления, и это была его жизнь – исключающая многие, многие вещи, которыми регулярно наслаждаются другие пилоты и обычные люди. Он отдавался целиком, был полностью сконцентрирован, получая огромное удовольствие и эмоциональное удовлетворение от гонок и от побед в гонках. Он был совершенно уникален – в плане того, сколько адреналина выплескивалось не только при победах в гонках, но даже при прохождении фантастических квалификационных кругов, и, разумеется, от побед в Чемпионате Мира.

И его постоянно захлестывали волны эмоций. Он нигде не чувствовал себя комфортно – где бы он ни был. Конечно, у него могли быть очень сложные периоды, самый определенный из них – после Сузуки [1989 г.], после столкновения с Аленом, и тот, который последовал за ним. На него очень сильно подействовала несправедливость, которая проглядывала в этой конкретной гонке, и он практически ушел [из гонок]. Пришлось приложить громадные усилия для того, чтобы уговорить его вернуться и принимать участие в гонках.

Я говорю о том, что произошло после этой гонки, на которой явно угадывалось лоббирование со стороны Жана-Мари Балестра, и о процессе [принятия решения], который имел место сразу по окончании гонки, и результатом которого стало совершенно некрасивое, нечестное решение.

Когда это произошло, каким бы ни был исход гонки, оно не было… если бы даже он победил, это не сделало бы его чемпионом мира. Но вы можете сказать: «Хорошо, но как это повлияло на его результат в последней гонке?» В любом случае, это демонстрирует, насколько сильными были его эмоциональные взлеты и падения в течение всей карьеры.

И он был именно таков, если он чувствовал, что это несправедливо, при любых обстоятельствах, и не всегда в отношении себя самого. Иногда это касалось других вещей, который происходили в автоспорте или в отношении других гонщиков – на него это очень сильно воздействовало, и он был всегда готов выразить свою точку зрения, подходя при этом конструктивно.

У каждого человека есть способности, которые уникальны. Но он был уникален во многих аспектах. Его преданность делу…Я думаю, он стал первым в плане физической подготовки гонщиков. Он убедился, что если он доведет свою физическую форму до максимально возможного уровня, это позитивно скажется на его результате. Думаю, что он установил новые стандарты в плане подготовки себя к гонкам. Но, опять же, это была всего лишь одна сторона его стремления стать лучшим.

Сенна смог воплощать зрительные образы, и на самом деле мог сосредотачиваться при прохождении круга, думая о том, где ему предстоит бороться с машиной, с управлением машиной. И у него была замечательная способность справляться с неполадками. Знаете, различия между великим гонщиками и хорошими гонщиками в способности побеждать на машине, которая не совершенна. И очень часто, если мы думаем о том, что может выйти из строя покрышка или обнаружится какая-то слабинка в машине, которая компенсируется пилотом, мы оказываемся в эре, когда пилоты переключали скорости вручную. Знаете, особенность нынешних коробок передач в том, что пилоту очень сложно повредить коробку, и это очень сильно разнится с тем временем, когда передачи переключались механически, потому что можно было повредить коробку, и это немедленно сказалось бы на результате – передачи могли перескакивать, и так далее.

Он замечательно мог справляться с любыми неприятностями, будучи всесторонне развитым гонщиком, и, конечно, самые лучшие гонки были те, которые он выигрывал в сложных условиях.

Он определенно не чувствовал себя неуязвимым – он очень хорошо знал риск, на который идет. Я помню… это может показаться забавным, а, может, это что-то другое. Он вылетел на практике на Гран-при Мексики и оказался на гравии вверх тормашками, и издавал стоны, причем он получил сотрясение и жаловался на боль в одном ухе. Можно сказать, что он был практически невредим, но вел себя как театральная королева. Я и Сид [Уоткинс] были там, и когда вы переворачиваете машину, первое, что приходит в голову – страх, что она может придавить пилота. А он получил довольно сильное сотрясение, поэтому мы сразу же помчались в больницу.

Знаете, Сид не очень терпимо относится к некоторым проявлениям характера гонщиков, а Сенна стонал от боли в ухе, и был уверен, что она никогда не прекратится. А Сид вытащил у него из уха камешек, который каким-то образом попал внутрь шлема и попал в ухо. Айртон был уверен, что боль никогда не кончится, а тут она вдруг исчезла.

Это был один из тех моментов, когда он испытал страх. Он знал, что не был неуязвимым. Думал ли он во время своей карьеры о том, что с ним ничего не случится, и что он защищен? Определенно, нет. Это миф – было вовсе не так. Он знал свои ограничения, он знал об опасности, и он принимал опасность, и вел себя очень взвешенно, если оказывался в рискованной ситуации.

Нельзя сказать [что он сознательно провалил Гран-при Монако 1988 г. по религиозным соображениям]. Это фигня, извините. Его эмоции после гонки – это злость на самого себя. Я никогда не видел и не слышал, чтобы он был таким разочарованным и злым. Он знал, что он потерял концентрацию и сделал очень обычную ошибку, выйдя на край трассы и врезавшись в ограждение. И он не мог с этим справится. Он был совершенно не в себе, когда он потом говорил. Он вернулся в свой номер, и прошло два или три часа, прежде чем он пришел в себя. Но когда он отошел, и восстановил самообладание, он крайне отрицательно оценивал свое выступление и вел себя примирительно по отношению к команде.

Айртон (вы помните, что это мое видение) был воспитан в семье, где совершенно нормальное отношение к религии, за исключением его сестры Вивианы, которая искала и находила душевный покой в собственных верованиях. И она поощряла Айртона к поиску такого же комфорта в религии. И он шел по жизни в сопровождении религии, но не радикальной религии. Я думаю, он использовал беспристрастность Библии как руководства для себя в жизни. Он не был одержимым – я бы не сказал, что он был глубоко религиозным. Но он был [в меру] религиозным, и искал решения для себя, читая Библию и особенно те части, о которых говорила ему Вивиана. Был ли он радикалистом? Определенно, нет.

Нет, [он не был ясновидящим в гонках], это фольклор. Я имею в виду, что он иногда говорил о круге, и он говорил о некоем уровне совершенства, которое он чувствовал при прохождении идеального круга, и он испытывал огромное удовольствие от прохождения круга. И причина того, что об этом говорили, я думаю, в том, что – во всяком случае в рамках команды – мы прилагали огромные усилия для того, чтобы у него были условиях, при которых он не отвлекался, кто бы ни был его напарником. Потому что он был последним мастером психологического воздействия на своих партнеров по команде. В это он был очень хорош. Но раньше он и не делал этого. У него так получалось из-за его исключительной работы, которую он делал в машине и вне ее. Но когда он убедился, что это еще одно оружие для борьбы с конкурентами, психологическое давление, он довел его до совершенства. Он был очень хорош.

Примечание: Перевод монолога Рона Денниса практически дословный, поэтому неизбежные некоторые стилистические ляпы, на которые просим не обращать внимания 😉

Продолжение следует. Переговорщик.