ИмолАйртон-1994. Взгляд из паддока Энн Брэдшоу

Энн Брэдшоу была пресс-секретарем Williams в тот черный уик-энд, когда команда, и вместе с ней весь мир, потеряли одного из лучших гонщиков всех времен. Энн вспоминает события тех дней, в которых она принимала непосредственное участие.

В последние десять лет мне довелось прочесть различные версии того, что случилось 1 мая 1994 г. Люди, которых там даже не было, заработали деньги на том, что они думают по поводу того злополучного уик-энда. Я не виню их за то, что они нашли для себя рынок сбыта для этих патологически нездоровых изданий, но я считаю, что главное в том, люди, которые были в центре событий, сохранили свои мысли и чувства при себе.

Кроме семьи Айртона, Фрэнк Уильямс был, пожалуй, тем человеком, на которого случившееся подействовало сильнее других. Он вынашивал мечту в течение долгих лет, и наконец, Айртон Сенна стал выступать за его команду. Фрэнк был первым, кто посадил молодого бразильца за руль болида Формулы-1, и, к сожалению, он же стал и последним. У них всегда были дружеские отношения с Айртоном. Оба разделяли общую любовь к самолетам, и проводил долгие часы, беседуя о них. Для меня смерть Айртона в этот день была шоком, но кроме того, мне пришлось ее пережить, исполняя свои профессиональные обязанности. Но именно Фрэнк показал силу воли, когда он оказался в центре внимания мировых средств массовой информации, и это помогло мне пережить этот и последующие дни.

WilliamsF1 тогда были в полном порядке, выиграв оба титула в 1992 и 1993 гг. Тот факт, что Найнджел Мэнселл и Ален Прост покинули команду, это не было большой трагедией. По крайней мере, человек, которого Фрэнк хотел получить, заключил контракт с Rothmans Williams-Renault. Машина не была самой быстрой в ходе зимних тестов, но команда была уверена в успехе, поскольку кое-что было в запасе.

Мы отправились в Сан-Паулу, где нас встретили по-королевски, а затем в Айду в Японии. На пути из Японии я помню, что мы сидели вместе с конструктором двигателей Брайаном Хартом и говорили о том, насколько ужасно все шло для Айртона в двух первых гонках. Оба раза – поулы, но сход в обеих гонках. Дэймон Хилл взял второе место в Бразилии, но это был не тот старт сезона, на который мы рассчитывали.

Неожиданно в проходе появилась знакомая фигура Айртона. Он пришел из первого класса в экономичный, чтобы поболтать со своим старым другом Брайаном. Именно двигатель Харта стоял на его Toleman в 1984 г., и их отношения сложились еще тогда, всегда оставаясь очень добрыми. Самолет был заполнен, поэтому Айртон уселся на пол и следующие полчаса болтал о машинах и самолетах.

После приземление у него не было времени на отдых – он отправился прямиком на фабрику WilliamsF1 в Дидкоте, чтобы поработать с командой и попробовать выяснить причины неудач. Хотя он взял оба поула и лидировал 21 круг в Бразилии, машина вела себя не так, как он хотел. Поэтому решение должно было быть найдено вместе с инженерами.

Спустя две недели, после напряженной работы, Айртон вместе с командой прибыл в Имолу. Уик-энд шел по плану до тех пор, пока его хороший друг и земляк Рубенс Баррикелло в пятницу не попал в аварию на своем Jordan. Это было ужасно, и Айртон первым из пилотов бросился проведать Рубенса. К счастью, когда мы все, затаив дыхание, ждали известий, пришло сообщение, что с Рубенсом все в порядке, хотя к гонке он допущен не будет.

Наступила суббота, и ситуация становилась все хуже. Все были шокированы смертью Роланда Ратценбергера во второй квалификации. У пилотов пропало всякое желание выходить на трассу и показывать хорошую скорость. Айртон так и не вышел на трассу. Если бы даже его времени, показанного в пятницу, не хватило для поула, и Михаэль определи бы его, я уверена, что Айртон все равно остался бы в боксах.

Я подготовила пресс-релиз от имени команда, который посвятила Роланду и его команде, Simtek, которая уже не оправилась после этого удара. Я даже не упомянула тот факт, что мои парни были первым и четвертым на стартовой решетке – это было уже не важно.

Я не буду комментировать слова тех, кто предполагает, что Айртон не хотел выходить на гонку, якобы предчувствуя свою смерть. Все шло как обычно. Warm-up прошел без проблем, и все вздохнули с облегчением, надеясь на то, что и гонка пройдет так же, а мы вернемся домой, оставив позади события 29-го и 30-го апреля. К сожалению, наши молитвы не были услышаны.

Я даже не могу вспомнить тот момент, когда я убедилась, что это не тот инцидент, после которого наш гонщик возвращается в боксы и рассказывает, что пошло не так. Я провела множество гонок в боксах в ожидании, когда пилот возвращается в паддок в окружении толпы журналистов, которые хотят выяснить причины схода. Я также была знакома с ситуацией, когда пилот не мог выбраться из болида, или когда на помощь спешить медицинский персонал… Но здесь было по-другому.

Думаю, что я была на автопилоте. Гонка была остановлена. Я взяла зонт Дэймона и пошла к нему туда, где остановились машины. Я немногое могла ему сообщить, и так было даже лучше, потому что ему еще предстояло закончить гонку.

Команда пыталась выяснить, что случилось. У нас все еще был один пилот в разбитой машине на краю трассы, и другой пилот в машине, которой еще предстояло финишировать. Они должны были быть уверены, что в машине Дэймона не было никаких неисправностей. Инженеры проверили все, и когда убедились, что все в порядке, разрешили ему рестарт.

Вернувшись в паддок, я попыталась выяснить, что же случилось с Айртоном. Медиа-менеджером ФИА был Мартин Уайтэкер, и он держал меня в курсе последних новостей. Айртона увезли в госпиталь в Болонью, и мы ждали сообщений оттуда и от руководителя медицинской службы ФИА профессора Сида Уоткинса.

Сообщения из госпиталя обрисовывали серьезность ситуации, но я знала, что мы должны оставаться хладнокровными, и лишь передавать те новости, которые мы получали. В таких обстоятельствах нет места ни для чего другого, остаются лишь упрямые факты, а эмоции нужно держать под контролем.

Гонка тем временем закончилась, Дэймон занял шестое место. Я ничего не могла сделать для Айртона, поэтому все свое внимание я обратила на Дэймона. Я помню, что отправилась в закрытый парк проинтервьюировать его после гонки. Он хотел знать, как Айртон. Я немногое могла ему сказать, все говорило само за себя.

Для меня стало облегчением присутствие на этой гонке Джейн Горард. Она была медиа-менеджером фабрики, и обычно не присутствовала на Гран-при. Слава Богу, она была в этот раз. Мы работали в команде, и знали, что являемся лицом WilliamsF1. Я всегда буду помнить, как Фрэнк позвал нас в моторхоум и сказал, что если мы собираемся плакать, нам лучше одеть солнцезащитные очки. И мы обе носили их весь остаток дня.

Потом наступило затишье перед штормом. Оглушенные механики паковали оборудование и выполняли обычную воскресную работу по доставке в аэропорт. Фрэнк отправился в госпиталь. Я решила изменить планы, чувствуя, что понадоблюсь команде на следующий день в Дидкоте. На автодроме делать ничего не оставалось, и моя подруга Луиза Гудмен отвезла меня в аэропорт, гдя я присоединилась к команде в очень печальном возвращении домой.

Кроме того, что ситуация была очень тяжелой, никаких других новостей о состоянии Айртона у меня не было. Когда я уходила из паддока, я помню, как журналист Guardian Алан Генри подошел ко мне и сказал: «Мне очень жаль». Тогда я впервые заплакала.

Когда я приехала в аэропорт, меня настиг звонок, которого я очень боялась. Айртон умер. Тогда это знала только я, остальные были в неведении. Я нашла место, куда пригласила команду. Я принесла пиво для парней, а потом мне пришлось выйти вперед и сообщить им, что мы потеряли Айртона.

Прилет в Гатвик была безрадостным событием. Когда мы приземлились, командир экипажа сообщил, что аэропорт оккупирован прессой. С нами была вся команда и Дэймон. Самое худшее, чего бы мы желали, это пресса, допытывающая механиков, работавших с машиной Айртона. Они и так спрашивали себя обо всем, что они делали, как готовились к гонке, и им не нужны были назойливые вопросы.

С помощью Джейн и сотрудников в Гатвик, нам удалось вывести Дэймона через черный вход, а потом, когда мы забрали багаж, мне пришлось выйти к прессе. Я бы поговорила с ними, я бы ответила на все вопросы, но было понимание случившегося, и парни прошли беспрепятственно. У корреспондентов есть плохая репутация из-за их назойливости, но в этот раз у меня не было ничего кроме уважения. Все до единого они расступились на допустимую дистанцию, когда команда покидала аэропорт.

Следующая неделя была как бы смазана. Фрэнк улетел в Бразилию на похороны, а мы пошли на службу в бразильскую церковь в Лондоне. Ворота фабрики были украшены гирляндами цветов от поклонников и бразильцев, живших в Королевстве. Все они были шокированы, но примечательно, что во всех посланиях была поддержка.

Я беспокоилась о том, что они могут обвинить нас в том, что случилось с их героем, но ничего такого не было. Я подружилась с очень многими людьми в последующие дни, когда я и Джейн пришли к ним на встречу. Мы принимали цветы от имени команды и ободряюще обнимались с людьми, которые, как и мы, чувствовали, что потеряли близкого друга.

В итоге, Айртона похоронили на холме, с которого открывается вид на его любимый Сан-Паулу. Миллионы людей сопровождали похоронную процессию. Бразилия потеряла человека, который олицетворял собой магию страны, в которой так много бедных.

К сожалению, на этом история не заканчивается. Я регулярно вижу статьи, в которых говорится о том, что расследование возобновится. К команде не может быть никаких претензий, но я уверена, что каждый из тех, кто работал в WilliamsF1 в те дни, всегда будет задавать себе один и тот же вопрос – могли бы мы сделать что-нибудь, чтобы предотвратить трагедию?